Наслаждайтесь чтением!
Счастье
и, он поднялся следом за ней по темной лестнице с полированными прохладными перилами.
На втором этаже тоже был коридор, вазы с сухими цветами стояли прямо на полу.
- Зачем такая прорва сухих цветов? - вдруг спросил он с раздражением. - Это что, мавзолей?
Настя удивленно взглянула на него и открыла дверь, из которой в полумрак коридора обрушился солнечный свет. От того, что она так спокойна, он разозлился еще больше.
- Проходи.
Комната была большой, квадратной, и в ней отсутствовали сухие цветы. Зато обнаружились веселые лимонные шторы, громадный письменный стол - а на нем компьютер! - старомодный гардероб, стеклянная дверь на балкон и кровать. При виде этой кровати Кирилл Костромин быстро сунул в рот сигарету.
- Пепельницу дать? - насмешливо спросила Настя, как ему показалось, издалека.
У кровати были не ножки, а драконьи лапы, попиравшие старый ворсистый ковер. Чугунное массивное изголовье расползалось немыслимыми изгибами и собиралось в замысловатые узлы. Покрывало было бескрайним, как целина. Венчал все сооружение полог той же ткани, обшитый по краю упругой оборочкой с розовыми помпонами.
Это была не кровать. Это был гимн сексу.
Кирилл отвел глаза.
- Вещи можешь положить в гардероб.
- Какие вещи?
- Свои. У тебя есть что положить в гардероб? Он соображал с некоторым трудом:
- А.., да.
- Ванная в коридоре. Я тебе потом покажу. Сережка, родители, тетя Александра и тетя Нина живут внизу. И еще Соня. Без Сони тетя Александра обойтись не может. Она ей даже ночью чай подает и лекарства. А здесь Света, Владик и.., мы.
Мы. Это замечательно.
- Ты здесь ночевала, когда приезжала к бабушке?
- Конечно. Это лучшая комната на втором этаже. Бабушка объявила, что она моя, как только я родилась, и с тех пор никого в нее не пускала. Родители здесь жили, когда я маленькая была. Со мной, естественно. А потом я стала жить одна.
- Ты теперь переедешь в Петергоф? - спросил Кирилл и все-таки закурил.
- Конечно. У меня в городе совершенно ужасная коммуналка, на Владимирском. Ездить далеко, но в коммуналке я больше жить не стану.
Он вытащил из рюкзака идеальную стопку вещей и поместил на свободное место в гардеробе.
- Мне трудно говорить вам “ты”, - сказала Настя, поглядев на стопку мужских вещей в своем гардеробе, - очень трудно.
- Привыкнешь.
- Не знаю.
- Привыкнешь, - повторил он, потушил сигарету и неожиданно поцеловал ее в губы.
От его губ пахло табаком и мятой - “Орбит белоснежный”, знай наших! - щека, которой Настя коснулась щекой, оказалась чуть влажной и шершавой. Шея была широкой, сильной и загорелой, и грудь в распахнутом вороте льняной рубахи - тоже загорелой и слегка влажной.
И все это, чужое, незнакомо пахнущее, странное, двигалось рядом с ней, дышал
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.