Наслаждайтесь чтением!
Счастье
просто так, и никто не делал ему замечаний, что он болтается без дела, а в их семье “каждый имеет свой ряд обязанностей”. Этот “ряд обязанностей”, сказанный поучительным отцовским тоном, снился ему в отвратительных снах.
Он читал толстую растрепанную книгу с редкими картинками, почти ничего не понимал, но все равно читал, потому что мог читать в любое время, а не в “час, отведенный для чтения”. Потом оказалось, что это пьесы Островского, изданные в девятьсот четвертом году.
Приходила бабушка, приносила какое-нибудь лакомство - свежий белый калач или горстку ирисок с налипшими на них крошками и шелухой от семечек, и они пили чай, долго, со вкусом, и одинаково отдувались, и никуда не торопились, и молчали, потому что за лето до смерти уставали от разговоров. Потом он играл на щелястом холодном полу, катал грузовик, который бабушка одалживала у соседки, чьи внуки к тому времени давно уехали в город, дудел в деревянную дудку, пугая худого желтоглазого кота, укладывал в коробку пластмассового зайца с оторванной лапой. Заяц был совсем старенький, но он любил его, хотя братья и оторвали ему лапу, играя им в футбол.
И еще бабушка брала его в лес. Летом она не ходила в лес - ей не уйти было от дома, стирки, готовки на такую ораву детей, а осенью ходила и его брала с собой.
В лесу было просторно и тихо, слышно, как лист, падая, цепляется за ветки. Все было желтым и красным, и пахло остро и сладко - так, как сейчас от его ладони. Молодым лесом, близкими холодами, умирающими листьями, подмороженной травой. В траве стояли крепкие, как огурчики, холодные и плотные грибы. Корзинка тяжелела, и обратно ее всегда несла бабушка.
Иногда ему удавалось пробыть у нее месяц. Это было самым большим счастьем в его жизни. Она укладывала его спать под теплым боком громадной, как слон, печки, крестила, шептала что-то вроде “бедолажный ты мой, бедолажный”, и утро начиналось прекрасно - осенним солнцем, лежащим на полу, горячим молоком, пластмассовым зайцем, бабушкиными бодрыми тяжелыми шагами.
Потом она умерла.
И черт побери, он так и не купил ей синюю чашку, как у Клавдии Степановны!..
В его ладони оказались тонкие теплые пальцы, и он вдруг сильно сжал их.
- Ты что-то задумался, Кирилл.
- Да, - сказал он, - я задумался. Ты смотрела какие-нибудь бумаги?
- Бумаги в кабинете. - Она вытащила пальцы, как будто ей стало неприятно. - Я тебе потом покажу.
- Ты все оставила на месте? - поразился он.
- А что? - спросила она воинственно. - Я должна все спрятать? От тети Нины с Сережкой? От мамы с папой?
- От того, кто убил твою бабушку, - сказал он жестко.
- Кирилл, этого не может быть.
- Тогда поехали в Дублин, - предложил он, - мы еще успеем. Самолет завтра утром. Визу я тебе сделаю за час.
Она отошла в угол и стала смотреть в окно.
- Я забрала ее дневник, - проговорила о
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.