Наслаждайтесь чтением!
Учитель чистописания
нь, - жизнерадостно сказал Владик, - и умерла вовремя, никому никаких хлопот не доставила. В параличе не валялась, маразмом не страдала. Молодец. Железная тетка.
- Владик! - сказала тетя Александра нежно. - Ты не должен так говорить о сестре своей матери. Это неуважительно.
- Сестра моей матери меня уже никогда не услышит, - сказал Владик радостно, - прости, Настюха. Я, правда, бабку не так любил, как ты, но все же она молодец.
Утром тетя Александра выглядела еще более бледной и еще более одутловатой, как и ее дочь. Почему-то на этот раз они были в разных нарядах. На матери был роскошный лиловый халат с неземными цветами и птицами, а на дочери вытянутый спортивный костюмчик с полинявшей мышиной мордой на животе.
- Кто будет овсянку? - громко вопросила Нина Павловна, внося на вытянутых руках пузатую кастрюлю. - Сережа, освободи мне место!
- Муся, ты когда ехала, не обратила внимание, магазин на углу открыт?
- Я ехала в восемь, Юлия Витальевна, а он с девяти.
- Настя, зачем тебе домработница в восемь часов утра? - с недоумением спросила тетя Александра. - Теперь, когда нет Агриппины?
- Я одна не справлюсь, тетя.
- Она просто сошла с ума, когда оставила этот дом тебе, - проворчала тетя Александра как бы себе под нос, но так, чтобы все слышали. Впрочем, кажется, ее на самом деле слушал только один Кирилл. - Разве может девчонка уследить за домом?!
- Мама, Насте уже тридцать. Она вовсе не девчонка. - Это Соня. Голос равнодушный, лицо бледное, как кислая сметана, под глазами мешки.
Что такое? Она защищает Настю или, наоборот, говорит ей явную гадость?
- Ну конечно, девчонка! Даже ты еще девчонка, а тебе тридцать пять!
Словно молния сверкнула, по лицу Сони пробежала судорога, и все вернулось на место - бледное озеро кислой сметаны.
- Тетя, - вступила Настя, - мне еще только будет двадцать девять. А Соне всего тридцать три.
- На следующий год тридцать четыре, - сказала Соня безразлично.
- А мне через восемь лет - сорок, - объявил Кирилл. Все вдруг уставились на него, как будто он сказал какую-то непристойность.
- Вы тут совсем ни при чем, - отрезала тетя Александра, а Нина Павловна сунула ему под нос миску с овсянкой.
- Попробуйте! - предложила она весело, и Кирилл моргнул. - Моя овсянка - самая лучшая в мире.
- Нина, зачем ты хвастаешься? - строго одернула ее тетя Александра. - Меня, например, от твоей овсянки всегда пучит.
- Пучит? - переспросил Кирилл.
- Кофе налить? - вмешалась Настя. - Мой кофе тоже самый лучший в мире.
- В твоем кофе нужно топить преступников и убийц, - сказал Кирилл, глядя в ее веселые зеленые глаза, - высшая мера наказания.
- Не хочешь, не пей.
- Хочу.
- Тогда пей и молчи.
- Как трогательно! - протянула Света и качнула туго
1
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52
Как говаривал Маркс К.:
Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она - самоцель; она в такой мере не является средством ни для него, ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование.